(no subject)
Nov. 21st, 2009 04:00 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
febbВ Воспоминаниях солистки Большого Театра Веры Давыдовой, любовницы Сталина, есть такой эпизод, когда Пастернак читает ей стих неизвестного автора.
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца, –
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны –
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, кует за указом указ –
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него, – то малина
И широкая грудь осетина.
И говорит, что это Мандельштам. Этот стих нашли у М при обыске и отправили поэта в лагеря. А через несколько дней Пастернак был приглашен на прием в кремль. Там он обмолвился, что у него шумные соседи и тогда он получает квартиру в Лаврушинском с барского плеча и в слезах от счастья благодарит вождя.
Я подумал, что стих очень сильный сам по себе. Имажинистский. И в сущности поэт упивается ярко представившейся картинкой. Возможно это даже не сатира, памфлет, а просто дань профессионализму, образной меткости, точности и сочности мандельтамовского слова вообще. Вполне традиционна древняя роль поэта, как придворного шута, юродивого, который кривляется и говорит правду в лицо. Владыкам ведь тоже нужна правда...
Но сталинские холуи выслужились. Еврейский шут-карлик умирает в сибирском бараке. Крупный поэт получает роскошную фатеру престижном районе и пишет какие-то мутные, длинные "рыбные" вещи типа "Доктора Живаго", пропитанные и обесвеченные формалином какого-то копромисса (хорошая опечатка!) с жизнью и стишки, о том, как плачет его любимый сад... Первоклассные, впрочем, стишки!
Солистка большого театра тоже впрочем получает по фатере. Да и попробуй откажись... Его толстые пальцы, как черви, жирны... Что ни казнь у него, – то малина И широкая грудь осетина... Так что даже и осуждать получается некого...
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца, –
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны –
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, кует за указом указ –
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него, – то малина
И широкая грудь осетина.
И говорит, что это Мандельштам. Этот стих нашли у М при обыске и отправили поэта в лагеря. А через несколько дней Пастернак был приглашен на прием в кремль. Там он обмолвился, что у него шумные соседи и тогда он получает квартиру в Лаврушинском с барского плеча и в слезах от счастья благодарит вождя.
Я подумал, что стих очень сильный сам по себе. Имажинистский. И в сущности поэт упивается ярко представившейся картинкой. Возможно это даже не сатира, памфлет, а просто дань профессионализму, образной меткости, точности и сочности мандельтамовского слова вообще. Вполне традиционна древняя роль поэта, как придворного шута, юродивого, который кривляется и говорит правду в лицо. Владыкам ведь тоже нужна правда...
Но сталинские холуи выслужились. Еврейский шут-карлик умирает в сибирском бараке. Крупный поэт получает роскошную фатеру престижном районе и пишет какие-то мутные, длинные "рыбные" вещи типа "Доктора Живаго", пропитанные и обесвеченные формалином какого-то копромисса (хорошая опечатка!) с жизнью и стишки, о том, как плачет его любимый сад... Первоклассные, впрочем, стишки!
Солистка большого театра тоже впрочем получает по фатере. Да и попробуй откажись... Его толстые пальцы, как черви, жирны... Что ни казнь у него, – то малина И широкая грудь осетина... Так что даже и осуждать получается некого...
