(no subject)

Установил Гугл Earth и вычислил точно расстояние которое я прохожу до катера на работу. До ближайшей - 2.2 км, до дальней 3.7 км.

МУХА...

Я щас взорвусь, как 300 тон tortilla,
Во мне заряд нетворческого "бля",
Меня сегодня муха посетила.
Посетила, так, немного укусила и ушла...

У ней имелись веские причины,
Претендовать на теплое питье.
Ну, вы представьте, муха у музчины -
Квартира, быт и сладкое житье!

И все же мне досадно, и неловко
Ведь эта муха, люди подтвердят,
Засиживала Пушкина жестоко,
От Блока, как от лоха улетя.

Я бросился стишить от нетерпенья
Но, Господи, спаси и раздави!
От ней осталось чудное мнгновенье
И что-то там о прелестях любви!

Я в бешенстве мечусь, как слон по хате,
Ну бог с ней, с мухой, след ее простыл.
Я написал: мушшина я что надо,
И мух газетой и по сусалам бил!

ЛЬВЫ ТОЛСТЫЕ

Жил был в Ясной Поляне Лев Толстой и встретил он как-то раз Татьяну Толстую.
- Ну что, Толстая, всё толстеешь? - говорил он с красным обветренным с прогулки лицом.
- Хорошего человека чем больше, тем лучше! - огрызалась Толстая, слегка трясясь и икая как бы от злости.
И убегала к пруду с потемневшим лицом. Как графиня, прости господи!
А там сидела Анна Каренина и читала "войну и мир" Льва Толстого.
Ну не того Льва Толстого конечно, а однофамильца. Который и знать не слыхивал
про настоящего Толстого и зеркало русской революции.
А как узнал, так стал себя по ляжкам хлопать, подрпыгивать и кудахтать,
как чисто петух недорезанный.
- Ты, Левочка, - говорила ему Коренина укоризненно, - хоть бы отписал имение-то
в пользу гринписа. А то ведь через Химки-то нынче лежит путь к сердцу каждого патриота!
На что Левочка обычно сворачивал такую выразительную дулю, что женщины конфузилились страшно
и опускали лицо, как будто отдавались в обьятия Морфея.
А Левочка уходил на пруд удить лещей. Бывало подсечет большого и
как обматерит его ласково: "Ишь жирный как Пьер Безухов, едри ты его!"
А женщины, кутаясь в цыганские шали, уходили в дом с мезонином
и долго потом в тихих сумерках слышны были их циничный грудной смех
и позвякивание серебряных ложек при размешивании крупного господского рафинада.
Да била по воде хвостом щука совсем рядом около притихшего Левушки,
рассеивая его мысли о прелестях деревенской простой жизни и сексе на лоне природы...
А что делал другой Лев Толстой доподлинно неизвестно. Может он писал, морща от напряжения лоб,
свою "Исповедь" или грозил кому-то невидимому кулаком или просто
крякал, мотал как лошадь головой говорил: "Кхех! Павлины, говоришь!...Кхех!.."
Или просто молчал - кто кого перемолчит. И не было ему в этом равного...

И не было.